Бар Свеча и Маржинколл: жизнь трейдеров на грани

Войти

. Бар Свеча и Маржинколл шумел как дизель-генератор на издыхании. Воздух пропитан гарью стопов, табачным мохом и чем-то ещё… чем-то, что пахнет утренним гэпом на весь экран терминала. Лудоманы сидели ровно, будто кто-то поставил им внутренний строй. Никто не ржал. Никто не чокался. Все ждали. Маржинколлович вышел из подсобки, где с вечера крутилась его дедовская радиомагнитола — с тихим потрескиванием, будто старый транзистор вспоминал войну и готовился ко второй серии. У него на лице был тот самый вид: смесь раскаяния, садизма и слабой тени сожаления, будто он только что стёр чью-то маржу и даже удивился, как легко это вышло. Он хлопнул по стойке. Пыль взлетела. — Кто тут у нас ещё живые? — спросил он, будто режиссёр, который приходит на площадку и видит массовку после взрыва. поднял глаза. Вид — как у кассира после двенадцатичасовой смены: синяки, серый оттенок свечей. — Я вчера в боковике сидел. Думал, пересидим до утра. — Пересидел, — хмыкнул Маржинколлыч. — Теперь будешь знать, что ночь любит резкие мужские решения. , косорылый тракторист в мазутной спецовке, ударил кружкой по столу: — Да давайте уже скажем честно… Он нас побрил как зэков. Одной машинкой. На сухую. Без пены. В углу теребил провод зарядки: — Я вообще собирался лететь. У меня всё готово было. Так и вижу: зелёная свеча, рама, трекинг… — Летел-летел, — сказал Сбер, — только вниз и без парашюта. Слово взял — усталый нефтяной барон, лицо как карта месторождений: складки, трещины. — Ребята… Вы поймите. Когда дедовская магнитола играет ночью — это не просто шум. Это предупреждение. Старики на заводах говорили: если трансформатор поёт иначе — займи деньги у соседа и спрячься подальше. Маржинколлович усмехнулся. — Эх, романтики рынка. В шесть сорок пять я дал вам знак. А вы… ну вы сделали то, что делаете всегда. Вдохнули жадность. Выдохнули депо. Он прошёлся вдоль стойки. Взгляд — как нож в тарантиновских сцены, когда никто не знает, в кого направлен ствол, но все понимают, что выстрел прозвенит. — Знаете, что отличает лудомана от трейдера? — бросил он, ковыряя зубочистку. Никто не ответил. — Лудоман надеется. Трейдер действует. А вы… вы сегодня надеялись. И рынок это почувствовал. Сбер сжал стакан. — Что теперь? — Теперь, сынки, вечер. Вечер — время собирать выживших. Кто остался с депозитом, тот и герой. У нас тут кино. И каждый сам решает, он статист или главная роль. Они молчали. Только магнитола треснула, как будто ставила точку. Потом Газик медленно поднялся, взял свой шлем и сказал: — Завтра тоже гэп? Маржинколлович пожал плечами. — Завтра… фильм продолжится. А кончается он только у тех, кто выходит из зала. За окнами бар мигнул терминал — зелёным, фиолетовым, потом снова красным. Будто режиссёр менял фильтры, выбирая настроение сцены. И где-то внутри всей этой копоти и шума каждый понял одно: утренний полубокс — это не наказание. Это прическа героя, который ещё вернётся. Завтра. В шесть сорок пять. Киномерцалка: скрип магнитолы, короткая вспышка свечи, чёрный экран.

20:37. Бар «Свеча и Маржинколл» шумит, как венткамера возле котельной. Влетают двое заблудших лузеров — SMLT и X5. Оба с лицами людей, которые три часа шарили по собственным депозитам в поисках выхода наверх и каждый раз натыкались на надпись «Технический этаж. Прохода нет». SMLT мечется — то свечка вверх, то лифт шахтой вниз, без остановки на «просим сохранять спокойствие». Плакат на груди: «Мы строим мечты». Под ним свежий штамп дня: «Минус, как новостройка без балконов». X5 дремал 33 года на печи. Проснулся, огляделся, взялся за тележку — и обратно в комфортабельную стагнацию. Не акция — замороженная пельменина на полке «ожидайте распродажи». За стойкой уже сидят мастодонты — SBER, GAZP, LKOH, GMKN, SPBE . Старшие товарищи по общежитию рынка. Смотрят на новеньких, как на первокурсников после первой стипендии: — Парни, наверх дверь есть. Но она хитрая: каждый раз меняет место, — шепчет SBER, перекладывая стоп-лист в барсетку. — Иногда вместо двери — вентилятор, — вздыхает GAZP. — Входишь бодро, вылетаешь красиво. И тут из задней комнаты слышно мерный звон — это фьючерсная кузня разогрелась. Кузнец серебра подбрасывает горн, и SVH6 взмывает искрами, как горячая подкова на холодный снег. Металлы сегодня не размышляли: им показали траекторию — они её исполнили. Агрессивный, непредсказуемый мустанг: ржёт, брыкается, но бежит. А в зале — бумаги. Бумаги любят переговоры, согласования, «вернёмся после обеда». У них всё «после обеда», а обед у рынка — в три глотка и без салфеток. Лудоман сидит в углу, водит пальцем по экрану, как шаман по углям. Вчера он пробовал дружить с акциями — те отвечали молчанием. Сегодня заглянул в металлы — те ответили оглушительным «ДА!» и тут же «А ТЫ УВЕРЕН?». И это весь наш день: кто угадал — не успел, кто успел — не удержал, кто удержал — не понял, как так вышло. Ночь сгущается. SMLT и X5 хватают по стакану воды — «нам бы наверх, ребята». — Наверх? — улыбается бармен. — Лифт работает по расписанию новостей. Лестница — по дисциплине. Музыка стихает, терминал моргает пиксельным глазом. Завтра опять в лес. Опять на ту же поляну. И, чёрт возьми, опять в наш бар. Где каждый минус звучит громче, чем плюс, но зато честно — по-людски. #гонзотрейдер

22:29. Пятница. Бар «Свеча и Маржинколл» гудит, как цех перед планёркой. За дверью – метелица новостей, а внутри – красный свет аварийки: золото, серебро, всё, что блестит, сегодня блеснуло лезвием и срезало надежды под корень. Лонгисты стоят, как новобранцы после показательного строя: «А ведь росло же…» Шортисты молчат в углу, вспоминают позавчерашний день, когда им в тех же стаканах крутили уши до хруста. Рынок – как опытный напёрсточник: показывает три стаканчика, а шарик всё равно у него в рукаве. В зал первым вваливается GMKN — синяк под глазом, каска вмята. «Металлы? Металлы сегодня — это мы», — бурчит и просит двойной «Шортбрейкер» без льда. За ним PLZL, золото с похоронным видом: блестит, но в минусе, как кольцо в ломбарде. SFIN спотыкается о порог — цифры на лице минусовые, как градусник в январе. SMLT жалуется на турбулентность: «Только выровняли полёт — и снова срыв потока». SPBE пожимает плечами: «Я-то здесь при чём? Но краснею вместе со всеми». Под них сдвигают табуреты «промышленные»: NLMK шуршит отчётами, а в глазах — минус два, как две зарубки на прикладе дня; MTLR — копоть, кокс, стук рельс; «в доменной печи опять что-то бахнуло, ребята». SGZH хрустит бумагой: «Целлюлоза — это не пластырь на ваши раны». NVTK тихо шипит факелом: «Газ — штука горячая, но сегодня холодно». POSI мечется у зеркала: «Имя обязывает, а на табло опять не про меня». Все оглядываются на зал, будто ищут виноватого. Но виноватых нет. Есть ритм. У рынка сегодня было два такта: «закинь в рост» и «верни с процентами», и он отыграл оба, не сбившись. Лонги на кукане, шорты на вертеле — кухня закрывается, а чувство, что тебя накормили, всё равно пустое. Бармен ставит на стойку тарелку с солёными стопами — на вид ремни безопасности, на вкус огурчики. Нарезает лимончик к «Серебряной Кузне»: «Гасим пожар, живём дальше». В углу кто-то бубнит: «Завтра точно отскок». Другой смеётся: «Вчера тоже точно падение». И оба правы ровно до следующей свечи. Мы выходим на крыльцо. Над городом пар, дым и тишина. В телефоне — графики, как кардиограмма ночного сердца. Сегодня минусы у акций выглядят почти как милосердие на фоне того, как плавили металлы. Но бар закрывается, и каждый уносит с собой одну простую мысль: этот лес заколдован, тропы круговые, и каждый вечер мы всё равно приходим сюда, чтобы рассказать, как нас снова провёл грязный бог из пикселей — и почему мы завтра всё равно вернёмся. #гонзотрейдер

22:44. X5 лежит на печи рынка, как Илья Муромец на лавке в общаге: сопит в подушку боковика, переворачивается с 2550 на 2640 и обратно, и снова в дрём. Над ним — паутина из старых заявок, под ним — картофельный погреб ликвидности. Бармен стучит по стойке: «Вставай, богатырь!» — а он шевельнёт свечой на полпроцента и снова в сон. В коридоре шумят соседи-мастодонты: SBER считает копейки как крошки у тостера, GAZP рассказывает про давление, LKOH пахнет солярой и дальними дорогами, GMKN бренчит металлом, SPBE щёлкает биржевыми семечками. Все живут, ругаются, танцуют — а X5 будто в санатории «Плоскогорье»: режим тишины, чай по расписанию, дневная свеча — ЛФК. И вот ты сидишь у терминала и понимаешь — это тот самый древний русский боковик: тридцать три дня сна, тридцать три года легенды. Когда проснётся — встанет, разомнёт плечи диапазона, посмотрит на нас мутным взглядом богатыря и спросит: «Где тут враг?» А пока — шорохи в стакане, зевота на графике и ощущение, что у печи поддувало прикрутили. Запомним момент: не каждый день видишь, как целая сеть супермаркетов изображает «тишину в читальном зале». Рынок гудит, как цех, а наш Илья Муромец дремлет. Ну, спи, спи… но мы-то знаем, чем кончаются такие сказки. #гонзотрейдер

21:14